Михаил Ханджей Пятница, 15 Дек 2017, 05:12:59
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта

Форма входа

Поиск

Главная » 2014 » Май » 10 » Лики Юрки Цицерона
17:03:50
Лики Юрки Цицерона

В уже теперь далёком 1977 году Юрий Гершберг был ученик шестого класса любимой мною школы, разгильдяй ещё тот. Он был невысоким, но крупным мальчиком, мягко говоря, с очень рельефной задницей, спаянной со всем остальным без всяких изяществ.
Не в обиду ему будет сказано, голова - огромная, уши - настоящие лопухи, а губы – это губы цыганки Груни из театра Образцова и не меньше! А улыбка, как у Груниного «камрада» – от уха и до уха. Зеркало души его - глаза, таили в себе бурную, яркую серо-буро-малиновую смесь космической энергии... И к тому же был он очень дерзок.
Это был не классический мальчик - школьник, а настоящий пацан по моим понятиям.
Меня, их новоявленного классного руководителя, сразу не устроило то, что Гершберг называл свою маму «пани Перделка» и я, естественно, начал индивидуальную работу с ним, «пытая» его:
     - Ты почему, Юрка, маму срамишь?
Он, вылупив глаза, с гонором:
    - Я!? Срамлю маму!? Да вы чё, Николай Петрович!? Я за неё пасть порву, глаз на попу натяну и голым в Африку пущу любого, кто её обидит!
    - Это хорошо, Юра. Но почему «пани Перделка»?
    - Это тайна! - выпендривался Гершберг.
    - Юра, мама есть мама и нельзя её так называть, а то ж прямо срамота - «Перделка»! Кто тебя учил так женщину унижать, тем более маму?
Из Юрки явно лезла джиновская энергия и он заявил:
    - Моя мама настоящая «пани»! Она не такая, как все!
Его глаза вдруг стали такими тёплыми и влажными, что я почувствовал – Юрка любит мать, как ребёнок, а все эти «пани Перделки» - чистой воды бравада, как и всё, чем он старается отличиться от других.
    - Юрок, ты мне уши не заговаривай. Я сгораю от любопытства. Будь человеком -  колись!
Я разговаривал со всеми ребятами на их сленге, играл по их правилам, разумеется, не забывая, что я их учитель.
    - Так почему?- давил я Юрку.
    - А вы не выдадите мою тайну? А то ж вся моя «романтическая история» накроется банным листиком.
Юрка скорчил такую рожицу! Обхохочешся!
    - Юрчик! Даю подписку о неразглашении на ближайшие двадцать пять лет!
Тот, подняв руки, шмякнул ими себя по коленкам, поведал :
    - Николай Петрович! Я не Гершберг!
Я чуть дар речи не потерял от такого заявления.
    - А кто ж ты, Юра?
    - По папе – жид. По маме – еврей. По «Свидетельству рождения» - русский.
Юрка явно фантазировал и «фонтанировал», глядя мне с верой в глаза.
    - Мой папа – чешский жид и фамилия его настоящая - Перделка. Он полторы штуки кому-то на Украине отстегнул и стал Перлин, а когда женился на моей маме, то принял её фамилию и стал Херсперст. Его стали в хуторе нехорошо дразнить и пришлось опять отстёгивать. Так он стал «Гершберг», вроде, как «Господин с гор».
    - Юрка! Ты чё ересь несёшь!?
    - МиФ,  век свободы не видать, правду-матку режу, - утверждал он. – И жили мы не в Бердичеве, как по документам, а в хуторе Бугровка Полтавской области. Там ещё Гоголи неподалёку жили на хуторе Близбздиканьки и плямкали галушки со сметаной.
Юрка уже сам начал хохотать, пристроив к «тайне» Николая Васильевича.         
    - Я вам больше скажу, НикПетрович, моего папу на работе называют «Хер с бугра»! Как вы думаете почему? Да всё ж из-за долбанной фамилии. Хоть опять бабки отстёгивай.
Я уговариваю папу поменять ещё раз фамилию, а он ни в какую. «Я,- говорит – «Перделкой» родился им и помру, хоть сто раз фамилию меняй. У нас в Чехии, под Прагой все «Перделки» родня, а тут я сирота, «Хер с бугра», а не человек. Если б то можно было, я б и тебя и маму туда увёз, но видно, не судьба».
    - Да-а-а, Юра, твоя тайна - это же целая трагикомедия! Но ты не унывай! В нашей стране всем Перделкам места хватит! Все мы тут гибриды, если поскоблить  наших мам и пап. У нас, Юра, с высоких трибун говорят, что в СССР выращена новая порода людей «гомо советикус», так что валяй по просторам родины чудес, мил человек, поимей Бога в животе и больше маму так не называй.

Юркину «тайну» я хранил более обещанного, а вот он какие-то детали нашего разговора выпустил на свет божий и за ним прочно утвердилась кличка «Гибрид».
Его лик был бы не полным без дополнения учительницы истории Галины Фёдоровны
Куночки, которая как-то в походе и будучи в тесной учительской компании, поведала следующую «байку про Юрку»:

    - Веду я как-то урок по истории Рима. Всплыло и имя мудреца-философа Цицерона. В классе тишина, даже мухи перестали жужжать, замерев в солнечных лучах. Я окончила своё повествование и, как водится, перешла к закреплению материала: «Мы теперь знаем по легендам об основателях Рима - Ромуле и Реме, кто такие патриции, плебеи, консулы, ораторы и из них один,  вошедший в историю под именем... Наташа, каким именем?..»  Наташку вы все знаете. Не девчонка, а кровь с молоком и лёгким дыханием. Она этакой павой подымается и отвечает: «Цицерон, Галина Фёдоровна, это выдающийся...» Я ей: «Наташенька, правильно –Цицерон, а почему его так называли? Это его фамилия или прозвище?» Класс призадумался. И вдруг Юра Гершберг рванулся с трясущейся поднятой рукой и заорал, как никто не умеет: «Галина Фёдоровна! Ну, Галина Фёдоровна! Я! Я! Я! Я знаю! Я вспомнил! Нам в колхозе ещё Николай Петрович об этом говорил! Я вспомнил!..»
    - Хорошо, Юра, так почему «Цицерон»? - удивлённо спросила я, недоумевая, почему это Вы, Николай Петрович в колхозе про Цицерона говорили.
Юра выпалил:
     - Его так звали, потому что он римский цицер. Эту кликуху ему дали потому, что цицеры любил он! Как Ромул и Рем сосали их у волчицы, так и он сосал их у римских цицеронок! – как гром средь ясного неба грянул ответ вашего, Николай Петрович, ученичка. Гершберг стоял в позе римского триумфатора, с улыбочкой самой что ни на есть издевательской. До моего сознания ещё не дошла пошлятина Юркиного ответа и я уточнила: «Юра, каких «цицеронок» и какие «цицки» ты имеешь ввиду?»
 «Цицки, как у вас, Галина Фёдоровна! Но больше любил он, как у Наташки, как у козочки!..»
Весь класс онемел. Наташка орлицей кинулась к Гершбергу и на его сияющей физиономии сочно прилепилась девичья пощёчина и крик резанул уши: «Дурррак! Больной! Гибрид вонючий! Я Николай Петровичу скажу! Он тебе башку оторвёт, дураку!» Наташа, горя румяно, упала головой на стол и заплакала. Я еле справилась с собой, присела на стул и, еле шевеля губами, говорю:
     - Гершберг, выйди из класса вон!
Юра оскорблённо пошёл к двери, всё ещё продолжая нести ересь: «Галина Фёдоровна, вот те Крест Святой! Николай Петрович так в колхозе Подъёлкину и Харапьяну говорил:
    - Я вам пасти порву, если девчонок хватать будете за груди и ниже! Он тогда ещё Харапьяна за матню схватил и пригрозил: «Вякнешь пошлятину на девчонок, - башку оторву и все девчонки подтвердят, что так и было при твоём рождении! Ишь «вах-вах» сопливый! Я тебе покажу,  Цицерон армянский!»
А для нас, Галина Фёдоровна, Николай Петрович, - отец родной, наш «классный папа» и я ему
верю.Он так сказал, потому что они Светку Лобкову из седьмого «А» за сиськи хватали, а что «сиськи», что «цицки», так это одно и тоже! Я сам-то вычитал и уразумел!
Гершберг хлопнул дверью и на всю школу, гнусавя, запел: «Вот умру, я умру! По-хо-ро-о-нят ме-ня и никтой не узна-а-ает, где могилка моя!..»

С лица Галины Фёдоровны спала завеса серьёзности и она, очаровательно улыбнушись,
лукаво спросила: «Николай Петрович, так какая разница и есть ли она между Цицероном Римским и Цицероном Армянским?»
Я чуть не подавился куском колбасы от вопроса исторички, но нашёлся тут же, вторя её лукавству, прищуря глаз, голосом Юрки Гершберга:
    - Галифёдовна! Есть! Есть разница! Нам Юрка Гибрид в колхозе говорил: «Цицерон Римский при виде цицеронок кричал: - Вина и зрелищ!» А Цицерон Армянский: - Вах-вах –вах! Я правильно ответил, Галифёдовна?- дурачась не хуже Гершберга, спросил я.                                                                                         
Палатка, на радость всем учащимся, разразилась хохотом и весь наличный состав учителей в походе завеселился, отпустив с души уздечки.

    - Вот вы, Николай Петрович, любимчик шалопаев и девчонок, про Цицерона Армянского со своим дурачком - Гершбергом меня в краску ввели, я как-никак армянин с Чалтыря, - подал голос наш «физик».
    - А я, Рафаэль Армаисович, из Ростова под Чалтырем. Ну и что с того? Мы же коллеги, и то что вы девчонок с ума сводите своей красотой и духами «Сандал» даже за Батайским семафором знают. Это же хорошо! Как спайка города с деревней! Вам и Галифёдовна подтвердит, как историк и партийная «богинька» школы.
    - Николай Петрович, ну какой же вы! Какая я «богинька»?!  Вот скоро перевыборы будут, так я вам портфель «боженьки» передам. «Побоговала» десять лет и хватит. Теперь вы «боговать» будете. Вас «генеральша в юбке» Панфилова на укрепление партийной организации прислала в школу. Вот и «богуйте». А с меня хватит. Давайте лучше «Советское» выпьем.
Конечно выпили. А как же не выпить, если женщина просит!

Старший похода, Ахмед Моисеевич, военрук школы, лёжа в уголочке скатерти-самобранки, и жуя запечёную картофелину, сказал:
    - Рафаэль Армаисович, пройдитесь по лагерю, где надо, наведите порядок, а то я слышу, развеселились наши ученички.
    - Не пойду! – заявил тот.
    - Вы самый молодой из нашего коллектива, вот и идите. Я вам приказываю. Как-никак, а я подполковник в отставке.
     - Ну, да, это вроде как отставной козы барабанщик! – давясь смехом, вставила Евгения Борисовна, физрук.    
    - Не пойду! Я боюсь! Вы же знаете, что девки на «Сандал», как пчёлы летят. Если я выйду, они же роем на меня кинутся. Я не успею и «вах-вах» сказать. Они в плен возьмут! Хорошо, если повесят, как физика, за двойки. А если пытать начнут? А если я не выдержу и нарушу подписку? Вы же все её текст знаете – «За неполные шестнадцать дают полные пятнадцать». Нет, Ахмед Моисеевич, идите сами. На вас уже не кинутся. Недаром же они вас «Перхотью» называют. Да и одеколон у вас , как жидкость скунса всех отпугивает! Ради нашего общего  блага,  пройдитесь сами по лагерю. А я за себя не ручаюсь. Не буду выполнять ваше приказание по слабости своей армянской. Все видят моё чистосердечное признание. У меня свидетели есть.
 
Учителя нашей школы были умны и остроумны, умели пригубить «за царя и отечество», святотатством не отличались, но и святыми не были, как того требовал Моральный Кодекс строителей Коммунизма.  
________________________
Прошли годы....
Отгремела «перестройка с перестрелкой», с её «стрелками»,  «разборками», с разграблением общенародной собственности от края и до края бывшей Советской страны. Из народа вышибли самое главное – дух единства и братства народов, а некогда целостность территории растянули по удельным враждующим княжествам.  

Как и всех, поматросила меня горбачёвско-ельцинская перестройка, от которой прямо-таки задыхался. Не для меня та атмосфера. Я ведь «совок»,  привык чувствовать себя Человеком, хотя  видел и знал, как «гниёт рыба с головы». Надеялся на реформы политические, экономические и прочие, но и в кошмарном сне мне не снилось то, что произошло в жизни моей любимой Родины – не перестройка, а настоящая КАТАСТРОФА.
Великая Держава  была разрушена без всякой войны. Её взорвали изнутри и установили самый кровавый режим золотого тельца - капитализм, со всеми вытекающими трагическими последствиями.
Выживать в «газовой камере новорусской установки» я просто не захотел.
В результате оказался «за бугром».

И вот как-то раз, приехав с женою по делам в Россию, а не в Советский Союз, в город, где я жил когда-то, в маршрутке случайно встретился со своим бывшим учеником. И был это... Юрка Гершберг!
Юрий был теперь взрослым и  красивым. Сажень в плечах, крепыш, на ногах стоек, а в глазах светился ум и по-прежнему дурачились бесенята.
    - Николай Петрович, а можно я вас в кафе приглашу? Мне так хочется с вами побыть. Я ведь люблю вас с тех пор, как Цицероном стал.
     - Юра, а что твой папа бабки опять отстегнул на изменение  фамилии? – посмеялся я.
    - Да нет, Николай Петрович, - смеётся Юрка, - он к Перделкам подался, как без работы остался. Кому он нужен здесь простой советский инженер?! Он, помаявшись без работы, без бабок, сказал мне: «Сынок, я хоть и был «Хер с бугра» при советской власти, а теперь совсем никто и хожу с пустым брюхом, видишь, штаны не держатся без подтяжек. Так что я подамся в страну Перделок. И уехал с мамой в Чехию. А я вот тут остался со своими цицерятами.
    - Хорошо, Юрок, давай в кафе зайдём, - согласился я.
Зашли. Винца лёгенького по бокалу заказали, а моей жене - сок черничный.
 По Юрчику  видно - радуется. Он и говорит:
    - Евгения Ивановна, ваш муж был -  наставник пацанов, девчонкам -  заступник, а для всех нас - классный папа.  Мы же дураки были и часто девчонок обижали, а кто заступится? – конечно же классный папа. Вот и перепадало нам от него за нашу дурость. Он из нас людей делал. И из меня он Человека сделал, а все думали, что я пропащий и хорошим не закончу жизнь свою.
    - Ну и как  же он тебя в люди вывел? Ты, наверное, преувеличиваешь, - говорит моя жена.  
     - Рассказать?
    - Конечно, Юра!!
Юрий почесал свою ершистую голову, шмякнул, как бывало в школе, по коленям и начал рассказ.

Дело было в шестом классе. Меня никто не любил не то что в классе, а во всей школе.
Конечно, не только из-за меня, но и из-за таких же, как я «артистов», от нас сбежала наша «классная» и мы оказались «бесхозными», никто из учителей не хотел нас брать.
Вот тут и появился Николай Петрович! Он, знакомясь с нами по журнальному списку, пристально всматривался в каждого, а окончив сию процедуру, сказал: «Ребята, я не Макаренко. Я – армейский старшина, прошу это принять к сведению. Скидку в вашем воспитании буду делать лишь с учётом вашего возраста, а так больше ни в чём». Его старшинскую методу вскоре пришлось испытать мне. Когда Наташка, которую я толкнул от нечего делать в стенку, отскочила от неё и ударила меня по шее, я же по дурости своей ударил её кулаком в оттопыренную грудь, отчего Наташка рухнула на пол и лежала, не открывая глаз. Кто-то из девчонок позвал Николай Петровича с его урока. Он не пришёл - он разъярённым тигром влетел в класс, увидел лежащую, как я думал, мёртвую Наташку, схватил одной рукой меня за матню, а другой за глотку так, что у меня глаза из орбит повылазили, поднял рывком над собой и кинул со страшной силой в стенку. На какое-то время я прилип к стене и за это время увидел кровавые глаза Николай Петровича и услышал зверинный рык: «Ду-р-р-ак!» Вся наша классная кодла приблатнённая замерла, а Николай Петрович, как кудесник, из зверя превратился в учителя и спокойно сказал: «Это вам, мальчики, наглядный пример для размышления по вопросу, «что такое хорошо и что такое плохо».
Наташку он взял на руки, прижал к себе, как отец ребёнка, и вышел из класса. Я не отлип от стенки, я упал с неё. Я лежал расчавученный и плакал, размазывая слёзы с глаз и кровь с носа. Кто-то позвал медсестру и она сунула мне под нос нашатырь. Кто-то из девчонок дал мне воды. Я цокал зубами о стакан и чувствовал – я стал другим. Именно тогда я поклялся себе, что никогда в жизни не подыму руку на девочку, девушку, женщину. Началось моё перерождение из «Гибрида» в «Цицерона».

    - ... Николай Петрович а помните, как я в школу цветы носил? Натырю на клумбах, и несу, как первоклашка ей, Наташке. Долго в упор меня она не видела. И лишь в десятом сжалилась над моей разнесчастной любовью – разрешила в щёчку поцеловать.
И говорит: «Вот как Цицероном станешь, может и полюблю тебя, а поцелуй – это тебе, как морковочка перед носом ослика, - и «ха-ха-ха!»
Так я в тот же день заяву в ментуру на изменение фамилии подал. Папа против был. «Ты, - говорит, - наследник Перделок, помнить должен род свой.  Прадед твой - Иржи Перделка знатным панычем был, гордиться надо. А я ему: «Так Наташка условие поставила, а иначе замуж за меня не пойдёт. И как я ей скажу, чтоб она Перделкой стала? Да меня она погонит куда подальше и права будет. Не, папик, я ради Наташки не то что Цицероном, Цезарем стану, если она того захочет».

Вот так, Николай Петрович, я с вашей старшинской руки Цицероном стал и с Наташкой уже двоих «цицерят» имеем. Двойня!
А чуть было счастье своё не потерял с этой долбаной перестройкой...

Как пошло, как поехало всё в дрибадан, никто не знал что делать и куда податься.
Ни работы, ни бабок, голодуха, детей кормить нечем и не за что. Что делать?
Кое-кто из наших пацанов в бизнес ломанул. Встретил я Яшку, вы ж его помните?
    - Ну как же не помню?! Это же «Паганини»! Всё сольфеджио губами выразить желал! Да  белых перчаток  с ручек не снимал на уроках труда! Хороший пацан был!
    - Так Яшка таким фирмачём заделался, что чуть не всю торговлю под себя подгрёб.
Он-то со своей мамочкой о консерватории мечтал, а тут перестроился в бизнесмены.
Ему надо была сила, чтобы защищать своё дело. Набрал он амбалов. Ну и я оказался в их числе. Бабульки пошли! Сауны! Наилучшие коньячки и девочки, пивко и всякая халява. Часто и густо домой не приходил. То разборки, то пьянки, то гулянки.
Наташка, я извиняюсь, говном запахла. Молодятины вон сколько на панель вывалило.
Ням-ням-то всем хочется. Ну и закружило меня, как на каруселях. Не знаю чем бы кончилась моя жизнь в бизнесе, а вот в семье она могла закончиться трагически.
Как-то заваливаю домой «под мухой», а у двери чемодан стоит. Смотрю - Наташка одета по-походному и детишек одевает. Я ей: «Ты куда это собираешься? Я те щас, лахудра, мозги вправлю, чтоб  знала как без моего разрешения из дому выходить».
А она поворачивается ко мне и говорит: «Лучше бы тебя тогда Николай Петрович убил! – и глазищи у неё огнём сквозь слёзы пылают. - Уйди с дороги, капиталист сраный! Не боюсь я тебя, зверюгу!» И берёт детей на руки и как закричит: «Ну что стоишь?! Убивай! Убивай, подонок, меня вместе с детьми!»
Тут Юрка заплакал, и, вытирая слёзы, как тогда упавший со стенки, продолжил:
    - У меня  тогда вдруг всё поплыло перед глазами.  В ушах звенел Наташкин крик:  «Лучше бы тебя тогда Николай Петрович убил!..»
Я упал на колени перед Наташкой с детьми на руках, я целовал её ноги, я молил, заливаясь слезами: «Прости меня, любимая! За всю эту жизнь паскудную! Прости!
Я вновь стану твоим Цицерононом и отцом наших детей».   

 Пацаны наши, жались к Наташкиной груди и таращили глазки на меня, а я умолял Любимую.
Она поверила.
На следующий день я ушёл из Яшкиной кодлы. С тех пор я работаю слесарем на заводе. Наташку полюбил безумно за её мужество. Мы тогда же на видном месте разместили школьную фотографию, где среди нас, пацанов и девчонок, вы, Николай Петрович.

Смотрели мы на Юрку и сердца наши наполнилось радостью.
Я поднял бокал и произнёс:
- За Цицерона!  

Просмотров: 203 | Добавил: vitastudio | Теги: Школа, учитель, любовь, цицерон | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Календарь
«  Май 2014  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031

Архив записей

Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 13

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp © 2017Создать бесплатный сайт с uCoz